Āraṇyaka Saṃhitā of the Sāmaveda p231

p231

А между тѣмъ очевидно, что фонетическая аналогія должна существовать между образованіемъ 1-го л. ед. ч. настоящ. врем. и тѣми формами творительн. пад., о которыхъ говорить Шлейхеръ. Касательно литовск. -u въ vilku онъ совершенно справедливо замѣчаетъ, что это -u произошло изъ -uo (какъ sukù изъ sukuo, поэтому въ медіумѣ sukuos), которое сохраняется въ склоненіи мѣстоименномъ, какъ напр. въ tuomi, гдѣ къ формѣ tuo приставлено другое окончаніе творительн. пад., -mi. Но аналогія можетъ быть распространена еще дальше, и готск. vulfa относилось бы въ такомъ случаѣ къ двн. wulfu, литовск. vilku, ст. слав. костиѭ точно такъ же, какъ готск. viga относится къ двн. wigu, литовск. veżu (въ медіумѣ veżuo-s), ст. слав. везѫ. Боппъ, Шлейхеръ и друг. считаютъ, правда, готск. vulfa вовсе не родственнымъ по падежному окончанію съ двн. wulfu, но я не вижу достаточныхъ основаній для такого мнѣнія, тѣмъ болѣе что, напр., всѣ согласны относительно тождества двн. imu („ему“) и т. под. съ готск. imma. Въ готск. -a въ vulfa и т. д. совпали, какъ я думаю, окончанія двухъ падежей: дательнаго (изъ -âi) и творительнаго (изъ -ân), между тѣмъ какъ въ древневерхненѣмецк. оба окончанія могутъ различаться, а именно -a употребляется въ дательн. пад., -u въ творительн. Это различіе не проводится, однако, строго, и дательн. падежи на -u мы находимъ не только въ мѣстоименіяхъ (слѣдовательно и въ прилагательн. неопредѣленныхъ: