Āraṇyaka Saṃhitā of the Sāmaveda p240

p240

чѣмъ въ 1-мъ л. ед. ч. перфекта. Но слѣдуетъ ли заключать на основаніи этого, что объясненіе, предложенное мною для послѣдней формы, ошибочно? Я думаю, что такое заключеніе не требуется, и различная судьба -an въ fecei, fecî и въ nomen показываетъ только, что конечное -an, -en въ латинск. языкѣ не должно было непремѣнно обращаться въ -ê, -î, но могло также и сохраняться. Понятно, однако, что нужны были особыя причины, которыя препятствовали конечному -an, -en въ nomen, semen и т. д. измѣняться въ -ê, -î; эти причины состояли, конечно, въ томъ, что основы nomen-, semen- слишкомъ живо представлялись чутью говорившихъ и препятствовали утратѣ конечнаго -n въ именит. винит. пад. nomen, semen. Подобная же борьба двухъ стремленій, внѣшняго, физіологическаго, и внутренняго, опредѣлявшагося вліяніемъ аналогіи, могла происходить и въ языкахъ индо-эранскихъ при образованіи именит. винит. пад. nâma и т. д.; различный исходъ этой борьбы въ этихъ языкахъ, съ одной стороны, и въ латинскомъ, съ другой, зависѣлъ отъ того, на сколько сильна была физіологическая потребность обращать конечное -an, -en въ -â, -а; -ê, -î. Подобно латинскому языку и готскій иначе поступаетъ съ именами средн. рода на -an (въ именит. винит. пад.), чѣмъ съ окончаніемъ перфекта -an; въ то время какъ vait образовалось изъ первоначальн. vaidan согласно съ общими законами готскаго языка, именит. винит. пад. nâman обратился здѣсь въ namô, вмѣсто ожидаемаго nam. Ясно, что борьба тѣхъ двухъ стремленій, о которыхъ я говорилъ выше, должна была происходить и здѣсь, и слѣды ея остались въ гласной -ô, которая образовалась изъ -an, -ân вслѣдствіе того, что языкъ неохотно разставался съ конечнымъ n. Въ заключеніе этого очерка, посвященнаго первому лицу ед. ч. перфекта, я долженъ указать еще на одну ст. слав. форму, именно на вѣдѣ. Извѣстно, что эта форма стоитъ особнякомъ въ системѣ ст. слав. спряженія и этимъ самымъ заставляетъ видѣть въ ней остатокъ какого-то образованія, утраченнаго славянскими языками. Никто не рѣшился бы, конечно, объяснять вѣдѣ изъ вѣдѣмь, но значеніе, принадлежащее формѣ вѣдѣ, побуждало все таки искать въ ней настоящ. время, но только не дѣйствительн. залога, а медіума. Въ этомъ смыслѣ объясняли вѣдѣ Миклошичъ и Боппъ ⁷⁷),