Āraṇyaka Saṃhitā of the Sāmaveda p247

Āraṇyakasaṃhitā p247

Language: Sanskrit

p247.1

Принимая дѣленіе корней на два неродственныхъ между собою класса, мы не можемъ, конечно, отдѣлять личныя мѣстоименія отъ прочихъ и должны, слѣдовательно, возводить „я“ къ корнямъ мѣстоименнымъ. Въ эпоху происхожденія корней самосознаніе оставалось еще неизвѣстнымъ человѣку: до появленія „я“ существовали уже корни, употреблявшіеся въ указательн. значеніи, какъ это видно изъ тождества звуковой формы индоевроп. та въ значеніи перваго личнаго мѣстоименія и та указательнаго. Само собою разумѣется, никто не найдетъ возможнымъ объяснять та указательн. изъ та „я“, но такъ же трудно видѣть въ этихъ двухъ та два различныхъ корня: та „я“ составляетъ противоположность съ та, какъ указаніемъ на внѣшній предметъ (лице), и нельзя думать, конечно, чтобы два противоположныхъ представленія могли выразиться съ самаго начала въ однихъ и тѣхъ же звукахъ. Итакъ, та въ значеніи 1-го лица должно было произойти изъ та указательнаго; но если корни съ указательнымъ значеніемъ существовали еще до появленія самосознанія, то отсюда слѣдуетъ, что всѣ эти ma, ta, sa и т. д. не могли разниться первоначально по своему значенію („такой-то тотъ“ или „такой-то этотъ“), такъ какъ у человѣка не было еще той мѣрки, по которой онъ могъ бы создать себѣ пространственныя отношенія. Слѣдовательно, съ мѣстоименными корнями при ихъ появленіи не могло соединяться опредѣленное значеніе, между тѣмъ какъ каждый глагольный корень былъ звуковымъ выраженіемъ извѣстнаго представленія, соединявшагося только съ нимъ однимъ.

p247.2

Отсюда видно, какъ существенно отличіе корней мѣстоименныхъ отъ корней глагольныхъ. Трудно, конечно, допустить мысль объ одновременномъ появленіи этихъ обоихъ элементовъ рѣчи (напр. та съ какимъ-нибудь конкретн. значеніемъ и та указательн.), и эта трудность должна еще болѣе увеличиться, когда мы примемъ во вниманіе, что одни изъ этихъ корней имѣли неопредѣленное (указательное) значеніе, другіе же соотвѣтствовали вполнѣ опредѣленнымъ впечатлѣніямъ. Но еще невозможнѣе предполагать два совершенно отдѣльныхъ періода образованія звуковъ языка, ибо въ такомъ случаѣ было бы непонятно, почему созданіе новыхъ корней не повторялось дальше: каждому новому моменту въ развитіи человѣческой мысли должны были бы соотвѣтствовать и новыя звуковыя выраженія (новые корни), чего мы, однако, не видимъ. Я думаю, что мѣстоименные корни, какъ составная часть рѣчи , дѣйствительно, моложе корней глагольныхъ, но звуки, въ которыхъ они выразились, на столько же древни, на сколько древни звуковыя выраженія корней глагольныхъ. Вопросъ о взаимномъ отношеніи тѣхъ и другихъ корней рѣщается мною при помощи слѣдующей гипотезы. Для каждаго ясно, что звуковымъ матеріаломъ, изъ котораго произошелъ языкъ, послужили тѣ естественные, непроизвольные звуки, которые выходили изъ человѣческой гортани въ силу рефлекса одного ряда нервовъ (чувствующихъ) на другой (нервы двигательные).

p247.3

Существованіе такихъ непроизвольныхъ звуковъ не есть еще языкъ, и тайна происхожденія послѣдняго состоитъ въ закрѣпленіи извѣстнаго впечатлѣнія въ опредѣленномъ звуковомъ выраженіи, которое способно было вызвать въ слушателѣ то же представленіе, съ какимъ соединялось оно для лица говорившаго. Появленіе языка вноситъ ограниченіе въ употребленіе этихъ естественныхъ звуковъ, а опытъ и развитіе мысли должны были еще болѣе съузить ту сферу, въ которой возможно ихъ существованіе, но исчезнуть совсѣмъ эти звуки не могли, такъ какъ всегда остаются причины, вызывающія ихъ появленіе: эти причины состоятъ въ неприготовленности человѣка къ воспріятію того или другаго чувственнаго возбужденія, по крайней мѣрѣ въ той степени силы, въ какой это возбужденіе получается имъ въ данный моментъ. Ясно, что чѣмъ недостаточнѣе знакомство человѣка съ окружающимъ міромъ, тѣмъ болѣе поводовъ къ появленію этихъ естественныхъ звуковъ, и мы должны думать поэтому, что нѣкогда естественные звуки занимали весьма видное мѣсто по отношенію къ звукамъ языка. Съ теченіемъ времени не только ограничивалась сфера, въ которой возможно было появленіе естественныхъ звуковъ, но и число ихъ становилось, можетъ быть, меньше: случайное повтореніе одного и того же звука нѣсколько разъ при извѣстномъ ощущеніи могло имѣть слѣдствіемъ то, что и при новомъ повтореніи того же ощущенія вырывался тотъ же звукъ, въ силу привычки, усвоенной при рефлексѣ голосовыми мышцами.

p247.4

Для происхожденія естественныхъ голосовыхъ звуковъ совершенно безразлично то, какое именно чувственное возбужденіе вызываетъ (путемъ рефлекса) ихъ, но при появленіи языка эти звуки могли обращаться въ глагольные корни лишь въ томъ случаѣ, если чувственное возбужденіе проникало въ сознаніе какъ впечатлѣніе. Каждое движеніе (въ обширномъ смыслѣ этого слова) есть по природѣ своей отраженное, хотя его prius, чувственное возбужденіе, можетъ оставаться неяснымъ и не проходить черезъ сознаніе; понятно, что тѣ естественные звуки, которые (вмѣстѣ съ тѣлодвиженіями и т. д.) являлись результатомъ подобнаго чувственнаго возбужденія, оставались внѣ сферы глагольныхъ корней, но изъ нихъ, я думаю, должно объясняться происхожденіе корней мѣстоименныхъ. Предположимъ, что человѣкъ, уже ознакомившійся (черезъ посредство глагольныхъ корней) съ окружавшимъ его міромъ, рано или поздно обратилъ вниманіе на непроизвольные жесты и понялъ ихъ въ смыслѣ указанія, т. е. выдѣленія извѣстнаго предмета (явленія) изъ ряда другихъ. Такимъ образомъ смутное представленіе объ указаніи (конечно, индивидуальномъ) составлялось на основаніи того впечатлѣнія, которое производилъ жестъ, и въ жестѣ же это представленіе находило соотвѣтствующее выраженіе. Но непроизвольные жесты могли сопровождаться непроизвольными голосовыми звуками, которые, при отсутствіи задерживающей силы, продолжали являться и тогда, когда эти жесты обратились въ произвольные.

p247.5

Первоначально, какъ я сказалъ, указаніе выражалось только въ жестахъ, и сопровождавшіе ихъ естественные звуки могли не обращать на себя вниманія; но привычка, пріобрѣтенная человѣкомъ на корняхъ глагольныхъ: думать въ звукахъ, съ теченіемъ времени возбудила это вниманіе и заставила соединять представленіе о томъ или другомъ индивидуальномъ указаніи не только съ жестомъ, но и съ сопровождавшими его естественными звуками. Такимъ образомъ могли явиться звуковые жесты, т. е. мѣстоименные корни. Понятно, что мѣстоименные корни употреблялись не иначе, какъ въ соединеніи съ жестами, ибо лишь жестъ возбуждалъ опредѣленное впечатлѣніе, которое распространялось и на сопровождавшіе этотъ жестъ звуки. Въ качествѣ естественныхъ звуковъ мѣстоименные корни были разнообразны, и это разнообразие осталось за ними и тогда, когда они сдѣлались составною частью языка, что вполнѣ понятно, такъ какъ человѣкъ не могъ въ это время образовать одного общаго представленія объ указаніи (которому бы соотвѣтствовало одно звуковое выраженіе), но составлялъ себѣ лишь частныя представленія объ индивидуальныхъ указаніяхъ. Вскорѣ за обогащеніемъ языка мѣстоименными корнями послѣдовало образованіе сложныхъ корней (основъ), напр. ama, ana и т. д., назначеніемъ которыхъ было, вѣроятно, выраженіе болѣе сильнаго указанія, въ соотвѣтствіе съ силою или повтореніемъ жеста. Очевидно, впрочемъ, что начала подобнаго сложенія могутъ крыться еще въ томъ періодѣ, когда мѣстоименные корни были естественными звуками.

p247.6

Важною эпохою для всей послѣдующей исторіи мѣстоименій было появленіе „я“, вмѣстѣ съ которымъ устанавливалась точка отправленія при указаніи на предметы внѣшняго міра. Еслибъ сознаніе „я“ существовало до появленія языка, въ такомъ случаѣ естественно было бы ожидать, что оно выразится въ одномъ словѣ (корнѣ), но невозможно думать, чтобы, создаваясь при пособіи уже готоваго языка, представленіе объ „я“ нашло себѣ сразу соотвѣтствующее звуковое выраженіе. До познанія „я“ человѣкъ доходилъ медленно, и внѣшними средствами, при пособіи кототорыхъ совершалась эта работа, были жесты въ соединеніи съ мѣстоименными корнями, а изъ этихъ послѣднихъ ни одинъ не имѣлъ преимущества передъ другими, ибо только употребленіе могло дать такое преимущество. Еслибъ индоевроп. языки сохранили до насъ лишь одно ma въ значеніи мѣстоимен. корня перваго лица, то и тогда мы не могли бы быть увѣрены въ томъ, что представленіе объ „я“ соединялось съ однимъ этимъ корнемъ, такъ какъ возможно было бы предполагать утрату другихъ корней, имѣвшихъ одно значеніе съ ma. Я думаю поэтому, что нѣтъ достаточныхъ основаній объяснять na изъ ma: оба корня могли независимо другъ отъ друга послужить къ образованію представленія объ „я“. Понятно, однако, что каждый мѣстоименный корень, получившій значеніе „я“, не могъ въ тоже время употребляться по отношенію къ внѣшнимъ предметамъ, ибо иначе не существовало бы самое „я“.

p247.7

Отсюда объясняется, почему мы не встрѣчаемъ корней ma и na въ значеніи указательныхъ мѣстоименій ⁸⁶), и отсюда же слѣдуетъ, что всѣ тѣ сложныя основы, въ которыхъ мы находимъ указательн. ma и na, должны были произойти въ ихъ прототипахъ раньше того времени, къ которому относится появленіе самосознанія. Сюда принадлежать не только основы мѣстоименныя: ama, ana и т. д. (не изъ am-a, an-a ⁸⁷)?), но и тѣ, которыя